леднел, видимо, ему действительно было плохо:
- Нет! Слушай! - он приподнялся и извлек из-под себя свою неизвестно
откуда взявшуюся войлочную шапку-башню. Скорее всего, он успел-таки ра-
зыскать ее, честно говоря, уже и не надеясь на это, потому что он думал,
что ее украли ученики и со смехом утопили в выгребной яме на заднем дво-
ре. Разыскал, когда помогал военруку встать: смерть и наоборот, праздник
и земные поклоны, символизирующие покаяние.
- Нет! Слушай! - продолжал кричать Порфирьев, - когда отец привез ме-
ня в ваш город, мы вышли из вагона, и улыбающийся, приятно пахнущий
угольным дымом и табаком проводник помог мне выбраться из тамбура по чу-
гунной, залепленной мусором лестнице. Да, я выглядел именно как нуждаю-
щийся в таковой помощи. Скажу честно, мне было неприятно и приятно од-
новременно. Неприятно потому, что я, без сомнения, вызывал жалость и был
бесконечно мерзок сам себе со своей вечной головной болью и гнойным...
да, да, именно гнойным гайморитом. Меня должны были долбить, но отказа-
лись от этой затеи, которую я бы просто не выдержал, не пережил. Почему
я болен? Ну скажи мне, почему именно я, а не ты или татарин Коха, или
толстожопый Крупецкий, или кретин Харлин? А именно я?! - Порфирьев за-
молчал, и я, честно говоря, не знал, что ему ответить.
- Приятно же мне было потому, - еле слышно продолжил он, - потому как
милостыня, поданная мне этим совершенно чужим и довольно, к слову ска-
зать, приятно вонючим проводником, еще хранила дух, запах нерешительнос-
ти, что таился во вспотевших ладонях, ведь проводник не сначала помог
мне, некоторое время он размышлял.
- Порфирьев, у тебя все вонючие! - не выдержал я.
- Замолчи, замолчи немедленно, мне и так трудно говорить. Так вот, он
размышлял, помочь мне или вышвырнуть к чертям собачьим из вагона на пол-
ном ходу, да еще и на мосту через реку, чтобы я погиб наверняка, ударив-
шись о чугунные клепаные опоры, а потом утонув в ледяном быс |
Книга
7
