ить. Но тут
иное дело - юбиляра уже сто лет как пристрелили. Радость-то какая! И поэтому
надо памятник ставить поэту тому...
Авалс насторожился, не палиндромами ли зашаманил рассказчик, - но нет, всё
спокойно: обычная паразитная рифма, в прямой речи вполне допустимая.
- Поставили памятник на площади между музеем и филармонией. Удачно получилось,
на одной площади все искусства собрались. Стоит поэт как живой: молодой,
красивый, радостный. Горожане им любуются, а он, солнце поэзии, ясное дело,
солнце застит в ясный день, тень отбрасывает по площади. Всем хорошо, а тени
каково? Ни позу переменить, ни руку опустить - беда, да и только. Год памятник
стоит, и десять, и сорок, так что уже новый юбилей близится. Сам поэт столько не
жил, а тень всё ползает округ пьедестала прочь от солнца. И вот однажды белой
ночью снялась она с места, навроде тебя, и поползла прямиком к скульптору, что
сорок лет назад памятник отливал.
- Тень?.. К живому человеку?.. - ужаснулся Авалс. - Да разве такое возможно?
- А это смотря к какому человеку. Бывают люди, у которых глаза и душа так
устроены, что они не только тени видят, но и многое иное. Скульптор как раз из
таких был. Выслушал он беглянку и отлил её в бронзе, чтобы стояла она как
вздумается и смотрелась сама по себе. На первом-то памятнике поэт молодой и
весёлый, а на втором - доживает последние дни и исполнен скорби. Настоящий
памятник руку простёр, а тень уронила руки бессильно, немощная бороться с
судьбой. С какой стороны ни взгляни, тень она и есть тень. Закончил художник
работу и хотел поставить новую фигуру на том месте, где полтора века назад
застрелили поэта. Ан не тут-то было! Тень хоть и в металле отлита, а тенью
осталась. Как услыхала, что ей на свет явиться пора, задрожала, заметалась,
только что не заголосила. Солнца, вишь, испугалась. Не могу, говорит, на солнце
показаться, оно меня сожжёт. Скульптор и успокаивал, и упрашивал, и грозил тень
в переплавку сдать, - та |
Книга
7
